Главная » Статьи » полезная информация » медицина

Александр Румянцев: «Экспериментальное лечение – это основа развития онкологии»
Александр Румянцев: «Экспериментальное лечение – это основа развития онкологии»
О проблемах детской онкогематологии, экспериментальном лечении и благотворительной помощи мы беседуем с главным детским гематологом Минздрава РФ, профессором, директором ФНКЦ детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Д. Рогачева Александром Румянцевым.

Александр Григорьевич, недавно в интернете размещена петиция для сбора денег на лечение за границей ребенка с миелобластным лейкозом. В наших клиниках это заболевание не лечат?

Мы используем лучшие технологии, но это заболевание очень сложное, у него семь разновидностей, и каждая имеет свой прогноз. При остром лейкозе химиотерапия дает примерно 40% выздоровлений. Если использовать химиотерапию плюс трансплантацию костного мозга, то можно получить 60% выздоровлений. Те, которые не могут быть вылечены, подразделяются на две группки примерно поровну. Одна погибает из-за осложнений, несовместимых с жизнью, при лечении, потому что оно очень токсичное. Во вторую группу входят дети, устойчивые к этому лечению.

Но существуют экспериментальные методы лечения, которые разрабатывают в мире очень многие клиники. Когда в семье случается такое несчастье, мы обязательно рассказываем родителям, что существуют экспериментальные подходы, которые могут быть совсем не хуже того, что может предложить официальная медицина. Речь не идет о том, чтобы вынести приговор, но родители должны принять решение. Тогда в клинику высылаются документы на ребенка, происходит стопроцентная предоплата. Минздрав все эти функции выполняет, но по времени это очень долгая история. И когда все горит, родители принимают отчаянный шаг – начинают искать деньги. В каждом уважающем себя благотворительном фонде есть медэксперт, который дает заключение по поводу этого лечения. Но иногда все ломается. Родители хотят сделать все для своего ребенка и не перед чем не останавливаются, продают все вещи, квартиру для оплаты лечения. Как врач я отношусь к этому, может, отрицательно. Но как человек, как отец и дед не могу ничего сказать. Потому что это шанс и экспериментальная терапия может помочь. Такая ситуация во всех странах. Когда все отказывают, то родители ищут деньги и идут к тому, кто берется за лечение. Среди них какая-то часть – это заблуждающиеся, часть – шарлатаны, а часть — первопроходцы. Экспериментальное лечение – это основа развития онкологии.

В нашей стране есть подобные экспериментальные программы?

Например, есть пациенты с лимфобластнымм лейкозами, которые дают рецидивы. Что с ними делать? Можно предложить трансплантацию, но она подходит не для всех видов лейкозов. Новые препараты позволяют рецидив вылечить, и мы используем экспериментальную программу для лечеия.

Есть также программы, связанные с тем, что трансплантируемый материал – клетки — могут быть специальным образом обработаны и лишены некоторых рецепторов, что позволяет улучшить результат. Но чтобы получить доказательства, нужны время и статистика.

Но вообще экспериментальных программ у нас мало, нет значимых отечественных разработок. Мы сейчас работаем примерно со 150 лекарственными молекулами, а в мире их разрабатывается 2,5 тысячи. Мы теперь маленькая страна.

Вы говорили, что национальной науки нет. Но, получается, вот последствия этого?

Речь шла о том, что мы не можем замкнуться на национальном продукте, его не существует, и мы всегда будем запаздывать. Сейчас многие экспериментальные программы проводятся в Китае. Он разработчик многих экспериментальных препаратов, и сегодня там можно получить лечение, которое на законодательном уровне невозможно в США. Есть разработки у Кореи, у Японии.

Мы находимся в позиции страны, которая вынуждена пройти определенный путь. Когда я начинал работать с лейкемией, еще в СССР, все дети погибали. В 1991 году десятилетняя выживаемость таких детей составляла лишь 7,9%. А в Германии и США выживали 70%. Мы изучили проблему, отказались от всего отечественного и перешли на западные протоколы лечения. И уже в 1996 году мы примерно в 20 центрах поднялись до европейского уровня. Сегодня наш российский протокол входит в топ лучших мировых протоколов. Выживаемость по России больше 80%. А в Москве, в Морозовской больнице – 95%, то есть любой ребенок с лейкемией выздоравливает. И это прогресс.

Самая интересная вещь – за эти 20 лет не появилось ни одного нового лекарства. Используем старые лекарства, но по жестко определенным технологиям. Немцы называют это «формула мастера». Нет человека, который подковал блоху, а есть конвейер, в котором каждый знает, что делать. И мы эту систему организовали и внедрили.

Есть ли проблемы с квотами на лечение?

Эта проблема надуманная. Например, такое крупное учреждение, как наше, имеет госзаказ, под него выделяются деньги. И значит, любого ребенка с гражданством РФ на лечение мы принимаем бесплатно, но по направлению департамента здравоохранения субъекта РФ. Существует несколько источников финансирования: бюджетное, страховое, муниципальное. И благотворительное: на него приходится примерно треть всего финансирования. Так что я всячески поддерживаю любую работу благотворительных фондов.

А за рубежом какую долю занимает благотворительность?

За рубежом благотворительность колоссальная. Там есть закон, который избавляет благотворителя от выплаты налогов на эту сумму. Руководители медицинских учреждений постоянно выступают в обнимку с благотворителями. В этом смысле показателен Израиль. Приезжаете в Тель-Авив в крупный детский центр, и там на каждой стенке — фамилия дающего и благодарность. Поскольку нам благотворительные фонды очень помогают, у нас только за последнее время серьезные многомиллионные подарки в виде оборудования. Но для него нужны кадры. Или вот мы выиграли грант на организацию специализированной поддержки и грамотного питания для детей, страдающих раком. Эти деньги мы потратим на подготовку людей. Уже есть договоренность с клиникой в Голландии, которая обучает зондовому питанию.

И все же часто приходится слышать: почему государство это не оплачивает?

Оно нигде не оплачивает, это невозможно. Сейчас мы организовываем центр для реабилитации детей, клинику долечивания. Именно за счет благотворительных фондов мы готовим площадку для детей. Это будет прецедент реабилитации онокобольных в России. Мы берем самых сложных — после трансплантации, маленьких детей с врожденными опухолями, у которых была химиотерапия, операция, лучевая терапия. Им нужны специальные условия с питанием, психологическим развитием. Надо обучать и их родителей, они должны быть проводниками нашей медицинской технологии. Кто будет их этому учить?

В Германии, с которой мы во многом берем кальку, потому что в отличие от американцев они считают деньги, так вот в 1984 г. в Германии организовали первый реабилитационный центр и добились финансирования реабилитации не просто ребенка, но всей семьи. Из 200 человек, которые приезжают в центр, 60 — дети, вылечившиеся от рака, а остальные – члены семьи. Конечно, стоимость очень высокая. Может, медицинская часть и не такая емкая, и наш Минздрав и смог бы оплатить, но там значительная социальная, психологическая и педагогическая составляющая. Я сунулся в разные учреждения с этим – у нас нет законодательной базы. Но и в Германии ее не было, когда начинали подобное дело.

Когда люди говорят: все плохо, денег никто не дает, это ментальность нашего народа. Сиди, жди, чтобы дали. Не дали — не работай, и пусть за все отвечает вышестоящий. А когда на энтузиазме все происходит, то оказывается, что все возможно. И поддержка тоже находится.

Елена Бабичева

Источник: http://ivrach.com/blogs/3627
Категория: медицина | Добавил: admin (25.03.2015) | Автор: Экспериментальное лечение
Просмотров: 1111 | Теги: http://ivrach.com/blogs/3627 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
avatar